Я сжег себя на медленных кострах, Отдал себя всем ветрам и дорогам И по полю развеял серый прах Души моей, взыскующей о многом.
Уста мои сдружились с немотой, И насмерть слух молчаньем черным ранен; Луна взойдет над древней пустотой — Мне зов ее понятен и желанен.
В дыхании размеренных Часов Один закон, заложенный судьбою: – Ни чисел нет, ни меры, ни весов, И все дела – развеются с тобою.
I burned myself on slow bonfires, deep and long, Gave myself to the winds and every track. Across the field I scattered, gray and strong, The ash of my soul won’t come back.
My lips have made a friendship with the mute, My hearing’s mortally wounded by black silence. The moon will rise above the ancient, bare pursuit I know her call, I long for its fierce violence.
In the slow breathing of the measured hours One law is written by the fate I own: There are no numbers, weights, nor scaling powers, And all your deeds will scatter like a bone.
DeepSeek’s translation of Vladimir Korovin-Piotrovsky poem (Владимир Корвин-Пиотровский)
Vika Magnitskaya design
Posted by Vika Magnitskaya on апреля 13, 2026 at 14:22 under poetry. Tags: death, life, poem, poetry
Ёлки палки смешались с грязью.. Ванна набрана третий день. , погадай на руке мне бритвой , новогодняя моя тень. По раздавленным, по ухабам, талоснежной могильной мглы, Я гроб собственный нёс устало не вытаскивая иглы. не разбрасывая надежды, не раскалывая новогодних шаров, я как порванная одежда на шалаве пляшущей для ментов. Стервенелый пёс на закваске, ебануто влюблённый поэт, коронованный в своей маске ,от больничной кареты в след . От тюремного чая Майский и от морга где тишина, новый год мне сделает райским в храме выпивший старшина. И колючей сосны под венку и со ста до нуля в метель. И больничную ту постельку и с артерии кровь потерь. Мама спрятала меня в подарке, под ночнушками в старом шкафу . Подарила меня мне в закладке и на пропись подложки в графу Поднесет к губам тихо палец и шепнет раздевайся урод, Я твой порваный школьный ранец ты мой любящий новый год.
Fir trees, sticks — all mixed with mud. The bath’s been steaming three days straight. Tell my fortune: razor, blood — My New Year’s shadow, my dark fate.
Over ruts, over crushed debris, Through thaw-snow, grave-dark, deep and vast — I dragged my own coffin tiredly, Not pulling needles out, not holding fast,
Not smashing any Christmas balls — just passed.
I’m like torn clothes on a whore Dancing for the cops with a nasty grin. A rabid dog on sourdough starter’s core, A poet sick with love within,
Still crowned inside his mask of tin, Trailing the ambulance’s track so thin —
May prison tea, The morgue where silence holds its breath. New Year will make a saint of me In the temple where a drunk sergeant deals out death. A spiny pine branch under the wreath’s debris,
And from a hundred down to zero in the blizzard’s sheath.
And that hospital bed, And the artery’s blood of loss. Mom hid me in a gift — unsaid, Under nightgowns.
She gave me to myself as a drug to toss, As a scribble in a ledger’s cross.
She’ll bring a finger to her lips, Whisper: undress, you freak. I’m your torn school backpack’s ripped-out strips, You’re my loving New Year, my peak.
To be average. To live without meaning and still wake up on time.
To wear a comedy mask while rehearsing a tragedy no one bought tickets for.
In the morning you catch a thought – blurred, anxious, unfinished. A thought about emptiness.
A thought that maybe nothing was ever supposed to mean anything.
In this ordinary reality, this awkward, almost ridiculous world, you give up the idea of being unique.
You repeat Newton’s laws out loud, forces applied to a body, as if physics could explain why the body keeps moving when the will does not.
You imagine shifting a proton, changing coordinates, altering something fundamental – just enough to escape your own limits.
The limits of flesh. The limits of a brain that feels separate, like it’s lying somewhere in a glass jar, connected to electrodes, observing you from a distance.
And still this absurd sorrow floating in a cloudy solution does not become smaller. As if it always belonged here.
As if it was never a mistake – just another fragment of the story.
***
We’ll meet there, and see how fear Has seeped through cracks in the concrete floor. We’ll meet there, and watch it clear – Those thoughts that I will die once more.
Быть посредственностью Жить в бессмысленности Ходить в маске комедии Играть героя трагедии С утра поймать себя на мысли На мысли смазанной и тревожной На мысли об отсутствии смысла На мысли, что кажется невозможной В этой банальной реальности Такого смешного, нелепого мира Отказавшись от уникальности Долго бродить по квартире Повторяя законы Ньютона О силах приложенных к телу Изменить координату протона Подойти к своему пределу К пределу возможностей тела И мозга, что кажется отделенным Что лежит, похоже, в банке Подключенный к электродам Но, от этого абсурдное горе Плавающее в мутном растворе Не кажется сильно меньше Но, кажется частью истории
***
Мы встретимся там, и увидим, как страх Просочился сквозь щели в бетонном полу Мы встретимся там и увидим, как в прах Рассыпаются мысли о том, что умру
Я проткнул свою руку шилом и теперь вся ладонь занемела, я хотел, чтобы было красиво, хоть и выглядит скверно. Пьяная мразь злорадствовала – Тоже, мне, горе… А кровь текла по канализации в балтийское море. Я мечтал видеть их повешенными… Тех, кто меня окружал перестрелять, как собак бешеных… Один из них мне сказал – Ты дерьмо! Ты никому не нужен! Я ответил, что нужен всем, а в его зрачках суженных отсвечивал Вифлеем. Потом я бил ему морду, и меня оттаскивали б***и, одну из которых, по ходу, я отодрал. На кровати в прокуренной комнате, я проснулся …окошко царапал снег… люди ходили по улице. Среди них был только один человек. Он зашёл в эту комнату. Мне стало плохо. … кажется, это было воскресение… Он схватил мою руку – Послушай, Лёха, я русский поэт Сергей Есенин! – Отстань от меня! – закричал я в ужасе, – Ты повесился, предварительно вырезав вены ещё в прошлом веке! – и комната кружится, выворачивая свои стены.
Сергей Есенин повесился, а до этого написал прощальное стихотворение собственной кровью.
I pierced my hand with an awl, you see, And now my palm is numb and dead. I wanted it to look beautifully, Though it looks ugly, I’ll say instead. Drunken scum gloated with delight — “Another fool with sorrows deep…” And blood flowed down the drainpipe’s night Into the Baltic Sea to sleep. I dreamed to see them hanged and still, Those who surrounded me that day, To shoot them down with raging will — Like rabid dogs — to make them pay. One of them spat: “You’re trash! You’re waste! No one will ever need your soul!” I said: “The world needs me in haste,” While in his narrowed pupils’ hole A gleam of Bethlehem took its place. Then I smashed his face in rage and spite, And whores dragged me from that disgrace, And one of them, that very night, I took to bed. In sheets we lay. I woke up in a smoke-stained room… Snow scratched the window, thin and gray… People walked by in morning’s gloom. Among them — only one real man. He entered. I felt sick and weak… Seemed like a Resurrection’s span… He grabbed my hand: “Lyokha, hear me speak — I am Russian poet Sergey Yesenin!”* “Leave me!” I screamed in horror’s fit, “You hanged yourself, cut through your veins Back in the last century! Now quit!” And the room spun, and tore its chains, And turned its walls inside the pit.
*Russian poet Sergei Yesenin hanged himself, and before that, he wrote a farewell poem using his own blood.
I’ve been running on a track, Overrunning pain and woes And my grief with feet I crack. Though with callus on my toes, I shall jog in cheerful hope, This sweet sport helps get things done Years keep flying, but I cope: Though no medal had I won, Yet my final hour of life Flees away for years, for long: Those not slacking, those who strive Here for more time shall belong.
Beyond the window, it’s still bright, Through cloud gaps, the Sun there glitters. Wings in the sand shake in delight: A sparrow, wallowing, now flitters.
Onto the ground, down from the skies, A pall is moving with a tremble Beyond, the forest margin lies As if in gold dust, rich and ample.
Two droplets splashed onto the glass, And linden trees smell like sweet honey, And something came to leaves at last: Its clanks have made the garden runny.
