| To be average. To live without meaning and still wake up on time. To wear a comedy mask while rehearsing a tragedy no one bought tickets for. In the morning you catch a thought – blurred, anxious, unfinished. A thought about emptiness. A thought that maybe nothing was ever supposed to mean anything. In this ordinary reality, this awkward, almost ridiculous world, you give up the idea of being unique. You repeat Newton’s laws out loud, forces applied to a body, as if physics could explain why the body keeps moving when the will does not. You imagine shifting a proton, changing coordinates, altering something fundamental – just enough to escape your own limits. The limits of flesh. The limits of a brain that feels separate, like it’s lying somewhere in a glass jar, connected to electrodes, observing you from a distance. And still this absurd sorrow floating in a cloudy solution does not become smaller. As if it always belonged here. As if it was never a mistake – just another fragment of the story. *** We’ll meet there, and see how fear Has seeped through cracks in the concrete floor. We’ll meet there, and watch it clear – Those thoughts that I will die once more. | Быть посредственностью Жить в бессмысленности Ходить в маске комедии Играть героя трагедии С утра поймать себя на мысли На мысли смазанной и тревожной На мысли об отсутствии смысла На мысли, что кажется невозможной В этой банальной реальности Такого смешного, нелепого мира Отказавшись от уникальности Долго бродить по квартире Повторяя законы Ньютона О силах приложенных к телу Изменить координату протона Подойти к своему пределу К пределу возможностей тела И мозга, что кажется отделенным Что лежит, похоже, в банке Подключенный к электродам Но, от этого абсурдное горе Плавающее в мутном растворе Не кажется сильно меньше Но, кажется частью истории *** Мы встретимся там, и увидим, как страх Просочился сквозь щели в бетонном полу Мы встретимся там и увидим, как в прах Рассыпаются мысли о том, что умру Nastya Kalinina https://t.me/metaphysic_intoxication |
Archive for the ‘poetry’ Category
| Я проткнул свою руку шилом и теперь вся ладонь занемела, я хотел, чтобы было красиво, хоть и выглядит скверно. Пьяная мразь злорадствовала – Тоже, мне, горе… А кровь текла по канализации в балтийское море. Я мечтал видеть их повешенными… Тех, кто меня окружал перестрелять, как собак бешеных… Один из них мне сказал – Ты дерьмо! Ты никому не нужен! Я ответил, что нужен всем, а в его зрачках суженных отсвечивал Вифлеем. Потом я бил ему морду, и меня оттаскивали б***и, одну из которых, по ходу, я отодрал. На кровати в прокуренной комнате, я проснулся …окошко царапал снег… люди ходили по улице. Среди них был только один человек. Он зашёл в эту комнату. Мне стало плохо. … кажется, это было воскресение… Он схватил мою руку – Послушай, Лёха, я русский поэт Сергей Есенин! – Отстань от меня! – закричал я в ужасе, – Ты повесился, предварительно вырезав вены ещё в прошлом веке! – и комната кружится, выворачивая свои стены. Сергей Есенин повесился, а до этого написал прощальное стихотворение собственной кровью. | I pierced my hand with an awl, you see, And now my palm is numb and dead. I wanted it to look beautifully, Though it looks ugly, I’ll say instead. Drunken scum gloated with delight — “Another fool with sorrows deep…” And blood flowed down the drainpipe’s night Into the Baltic Sea to sleep. I dreamed to see them hanged and still, Those who surrounded me that day, To shoot them down with raging will — Like rabid dogs — to make them pay. One of them spat: “You’re trash! You’re waste! No one will ever need your soul!” I said: “The world needs me in haste,” While in his narrowed pupils’ hole A gleam of Bethlehem took its place. Then I smashed his face in rage and spite, And whores dragged me from that disgrace, And one of them, that very night, I took to bed. In sheets we lay. I woke up in a smoke-stained room… Snow scratched the window, thin and gray… People walked by in morning’s gloom. Among them — only one real man. He entered. I felt sick and weak… Seemed like a Resurrection’s span… He grabbed my hand: “Lyokha, hear me speak — I am Russian poet Sergey Yesenin!”* “Leave me!” I screamed in horror’s fit, “You hanged yourself, cut through your veins Back in the last century! Now quit!” And the room spun, and tore its chains, And turned its walls inside the pit. *Russian poet Sergei Yesenin hanged himself, and before that, he wrote a farewell poem using his own blood. |
Translation to Eng by www.deepseek.com
Кoгдa ты вcтpeчaeшь aнгeлa, нe вaжнo, в мeтpo ли, в бyлoчнoй,
Coзвeздия вниз нe пaдaют, нeбec нe тpeщит эмaль.
He ёкнeт в гpyди вoлнeниe, и вeтep, бecпeчнo yличный,
He бyдeт дpoжaть пoд кpыльями, звeня, кaк peзнoй xpycтaль.
Чacы нe зaмpyт иcпyгaннo, cпoткнyвшиcь o гpaнь дeлeния,
He cтaнeт блeднeть, кaк пpи cмepти, гopбaтый cтapик-фoнapь.
И в пapкe, oceннe-плaмeннoм, нe бyдyт цвecти pacтeния,
A в лyжax, oт pяби cмopщeнныx, никтo нe нaйдeт янтapь.
Кoгдa ты вcтpeчaeшь aнгeлa, тo вpяд ли зaмeтнa paзницa –
Пpoxoжий c зoнтoм и cyмкaми, тaкoй жe, кaк вce вoкpyг.
Eмy нe пoют cвящeнники, и гpeшник eмy нe кaeтcя,
И в нoги eмy нe пaдaют, никтo нe цeлyeт pyк.
И чyдo в cтpaницax Библии нe xлынeт peкoй пo гopoдy –
Cлeпoй нe yвидит yлицы, и xлeбoм нe cтaнeт пыль.
Ho вдpyг пoнимaeшь, кaк этo, твopить чyдeca бeз зoлoтa,
Бeз кpыльeв из бeлoй плaтины, мeчa и вoлшeбныx cил.
Cлoвaми, нe тoлькo дeйcтвиeм лeчить yдaeтcя paнeныx.
Mecтa ycтyпaя в тpaнcпopтe, никтo нe лишилcя нoг.
Улыбкa пpoмoзглoй oceнью бывaeт тeплee плaмeни.
И нищим никтo нe cдeлaлcя, ycлышaв «Пoдaй, cынoк!»
He миp вычищaй oт тeмнoгo, a caм oбpaщaйcя к чиcтoмy,
He гopoд cпacaй oт гoлoдa, a кoшкy и тpёx кoтят.
И aнгeл, чтo бpёл пo yлицe, внeзaпнo yзнaeт близкoгo,
B кaкoм-нибyдь oтpaжeнии cлyчaйнo пoймaв твoй взгляд.
(c) Deacon
| Лихорадит душу, Я обиды не прощаю. Я разрушу План твой, обещаю… | My soul is burning, torn apart, I don’t forgive — I guard my heart. I’ll break your scheme, just wait and see — Your plans will fall… because of me. |
Mikhail Gorshnev R.I.P. 1973 – 2013 (39 years old).
| Один мой друг подбирает бездомных кошек, Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит. Они у него в квартире пускают корни: Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик, Конечно, уже оккупирован, не осталось Такого угла, где не жили бы эти черти. Мой друг говорит, они спасают от смерти. Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь. Он тратит все деньги на корм и лекарства кошкам, И я удивляюсь, как он ещё сам не съеден. Он дарит котят прохожим, друзьям, соседям. Мне тоже всучил какого-то хромоножку С ободранным ухом и золотыми глазами, Тогда ещё умещавшегося в ладони… Я, кстати, заботливый сын и почетный донор, Я честно тружусь, не пью, возвращаю займы. Но все эти ценные качества бесполезны, Они не идут в зачет, ничего не стоят, Когда по ночам за окнами кто-то стонет, И в пении проводов слышен посвист лезвий, Когда потолок опускается, тьмы бездонней, И смерть затекает в стоки, сочится в щели, Когда она садится на край постели И гладит меня по щеке ледяной ладонью, Всё тело сводит, к нёбу язык припаян, Смотрю ей в глаза, не могу отвести взгляда. Мой кот Хромоножка подходит, ложится рядом. Она отступает… | A friend of mine brings strays inside, Washes their fur, lets wounds subside, Feeds them, holds them, calls them dear— They grow their roots and settle near. Each box, each mat, each bowl or bed Is claimed. No space is free, he said. He swears they keep him from the grave. I shrug, half-smile, pretend I’m brave. He spends his money on their care, On vet’s bills, meds, and food to spare. He gives away the ones that grow— To friends, to strangers that he knows. He even gave me one, a wreck: A limping scrap with ragged neck, One golden eye, a tattered ear— He fit into my palm that year. And I, by all accounts, do well: A faithful son, a donor still. I work, don’t drink, repay my dues— Yet none of that can help me choose What’s real when night begins to moan, And power lines begin to groan. When ceilings sink and shadows press, And death begins to coalesce— It leaks from drains, through every crack, Then settles softly at my back. It strokes my cheek with fingers numb. I cannot scream. My tongue is dumb. I meet its eyes, can’t look away— Then Limping Paw climbs up and stays. He curls against me, faint and warm. And death retreats… Dana Sideros |
I’ve been running on a track,
Overrunning pain and woes
And my grief with feet I crack.
Though with callus on my toes,
I shall jog in cheerful hope,
This sweet sport helps get things done
Years keep flying, but I cope:
Though no medal had I won,
Yet my final hour of life
Flees away for years, for long:
Those not slacking, those who strive
Here for more time shall belong.
© Dmitriy Belyanin, 2021
Beyond the window, it’s still bright,
Through cloud gaps, the Sun there glitters.
Wings in the sand shake in delight:
A sparrow, wallowing, now flitters.
Onto the ground, down from the skies,
A pall is moving with a tremble
Beyond, the forest margin lies
As if in gold dust, rich and ample.
Two droplets splashed onto the glass,
And linden trees smell like sweet honey,
And something came to leaves at last:
Its clanks have made the garden runny.
Translated by Dmitriy Belyanin, 2018
It's so sweet at home to cling
To the brightest, deepest thoughts,
Sense abstracted joys life brought
When you've got some food and drink.
May the folks below tread somewhere
In a hurry, lots of them:
Faceless weekdays, once again.
Folks swarm fast from dawn till sunset.
How I lurve to view this grandness
From my window, glance below.
Corner boots wait till I go.
I'll obey my lot with gladness.
Overtopping for a moment,
I abandon fuss and crowds:
Hours and days to plan my routes,
I reap heaps from this postponement.
I may be too weak or grumpy,
Need relaxing, whacked by swerves.
I'll atone misdeeds to nerves:
Roads I walked on, wild and bumpy.
May I pause and seize the day,
Spend grand time within four walls?
Here, my childhood I'll recall,
Being a needle in the hay.
Then I'll tread steep rocks with speed,
Leave my yard, won't ask for permits,
Not a monk and not a hermit,
Just a tired man on the street.
© Dmitriy Belyanin, 2022
